Сказка о трёх богатырях и Змее Восточном

Спят братья, фыркают кобылки, прядая ухом, Добрыне лишь не спиться. И хоть огонь – его стихия , бывало в кузне засыпал под шум горнила, тут сон бежит. Пошёл к ручью напиться. Как на пути из воздуха густого вдруг дева соткалась. Мила собою, стройна, глаза червоны и волос как рубин – огонь, не дева, в зеницах свет далёких звёзд сияет.
— Вот чудеса, а думал, не усну.
— Я явна, витязь, тронь рукою.
— А, помню, старец говорил…
— Я – Леда, Сварожья дева, и мне давно ты ведом. Покуда ты с куском железа колдуешь в горне, я над тобой кружусь и зрю. А то и в горне примощусь. Раз ты засапожник отковал и стыть оставил, мол Сварожьей деве по нраву бы пришлось. Так я взяла. Я зрю как мил тебе огонь в горниле, как ты с ним говоришь. И ты мне милым стал.
— Я думал, мне поблазнилось, увидев в горне твои очи…
— Настал тот час, чтобы развеять всю печаль твою. Не кручинься и спать ложись, а утром всё уж образуется.
И образ девы вдруг растаял, лишь очи огнём червоным далёкого светила догорели и угасли; и вместе с тем, тяжёлой наковальней Добрыня рухнул наземь.
— Что ж, сёстры, — Леда говорила,- настал и наш черёд. Никто без нас сей пламень не потушит.
И взвились ввысь крылатые девицы, составив коло, руки вверх воздев.
Так завершился этот ратный подвиг яви, что женской хитростью от Прави был увит. Прославим же Богов и верных Дев их и наших храбрецов, что сеют, жнут и пашут, кожи мнут, звенят железом до той поры, пока Горыныч не придёт.
Уж осень золотит деревья и в стольном граде сразу три застолья в одно слились. И пир горою был. Сошлись тут Правь и явь – невиданное диво! Три свадьбы под горою – счастья реки. И я там гостем был, мне чарку подносили и вислый ус я тоже намочил. За здравие кричал, ещё сильнее «горько!», а почему проснулся на Подоле и не понял.