Сказка о трёх богатырях и Змее Восточном

Решили богатыри дух перевести. Заночевали невдалеке у ручья. Храпят богатыри – всё им нипочём, да и путь сморил неблизкий. Никита лишь не спит. То шишка колет бок, то сыч над ухом ухнет. Пошёл к ручью умыться, как вдруг из воздуха пред взором соткалась голубоглазая девица с голубым же волосом, с далёким светом звёзд в зеницах.
— А я уж думал – не усну, а тут такое Дрёма мне внушает.
— Я явна, хоть и Правь, вот, ты коснись рукою.
— И, правда, явна, так старец говорил…
— Да, с сёстрами идём за вами следом водными путями. Я – Лада, дева Бога Тона и знаю уж давно тебя. Когда в руках своих ты дюжину скорин воловьих мнёшь в днепровских водах, я из глубин на се взираю. Ты без нужды и рыбу не берёшь и всяким сором воду нам не мутишь. И потому мне люб.
— Я думал блазнится мне синеокий взор из вод днепровских, как кожемякствую, а это ты была…
— Мне ведома твоя печаль. Не думай ты о сём и спать ложись. Всё станет на рассвете и образуется.
И в воздухе растаяла она, лишь синий свет двух дальних звёзд во мгле тихонько таял. И вместе с тем Никита вдруг обмяк и комом сыромятных шкур на землю рухнул.
Не Солнца луч поднял ватагу храбрую в погоню, но гул земной и столп огня до неба.
— Что ж, сёстры,- Лада говорила, — лесные Девы сделали полдела. Теперь и наш черёд. Горыныч ищет воду, чтоб пыл лесных пожарищ остудить. Так явим мы её.
И стали в круг русалки Бога Тона, воздевши руки вверх. Змей, багряный от опалённых боков и лап, а не от прозвища, что с именем таскал, стремясь к Студёному морю-океану на окоёме, чтоб окунуться и пламя погасить, искал очами воду. Хоть речку малую, хоть озерцо – настолько нестерпима была боль опалы, а на узде вопил Кощей. И тут, как по волшебству, из воздуха соткалось не озерцо, а маленькое море. Со всею головой нырнул в него Горын, да хитрости он женской не увидел. У моря были берега, да не вода плескалась в нём – горючица. И берег обвалился, объятый пламенем и обнажились пылающие недра.
Спасая жизнь, Кощей уздечку отпустил, а вместе с ней и Змея. Тут подоспели наши братья, и свист булата нелюдь обезглавил, и три клинка вонзились в сердце. Одна беда ушла – пришла иная. Рапейская Полунощь, куда ни бросишь взгляд – кругом огнём объята и чад пожарищ Солнце закрывает. До самого заката бродили вои вдоль берега огня, а ни конца, ни края так не увидали. Ушли на Полдень, там и почивать собрались, мол, утро что-то нам укажет.